О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов




НазваниеО. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов
страница1/3
Дата конвертации10.09.2013
Размер0.49 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3


О.Ю.Артемова
Отечественная теория «первобытности» и социальная организация австралийских аборигенов
До совсем недавнего времени в нашей этнологии анализ материалов по охотникам и собирателям всегда был составной частью изучения бесписьменных и безгосударственных культур, а оно, в свою очередь, велось как вспомогательное средство для разработки общей теории эволюции человеческого общества, т.е. реконструкции первобытной истории. Эта традиция перешла к нам от дооктябрьской эпохи. От нее нам досталось и весьма солидное наследство.

Первобытной историей интересовались и первобытную историю разрабатывали крупнейшие русские ученные, блестяще образованные, свободно читавшие научную литературу на иностранных языках, сотрудничавшие с зарубежными учеными, следившие за достижениями современной им научной мысли заграницей.

Именно стремлением шагать в ногу с мировой этнологией объясняется то странное, казалось бы, обстоятельство, что русские этнографы, практически лишенные возможности вести полевые исследования среди аборигенов Австралии, индейцев Америки, африканских, южно-азиатских, океанийских и других "экзотических народов", уделяли им огромное внимание, пользуясь чужими материалами. Дело в том, что австралийские, американские, африканские этнографические данные служили и продолжают служить почвой для сближения с западной наукой. Ведь никакое взаимодействие, никакая полемика с ней невозможны без анализа тех конкретных этнографических фактов, которыми она питалась и питается.

Большинство русских этнологов с воодушевлением восприняло американский и английский эволюционизм и работало в этом русле. Вместе с тем, как и в западной науке, в русской этнологии к концу 19-началу 20 столетий среди некоторых специалистов стало развиваться весьма скептическое отношение к эволюционистским схемам. Особенно отчетливо оно выразилось в исследованиях А.М. Максимова. В первую очередь именно благодаря ему, накануне Октября российские теоретические представления о ранних этапах социальной эволюции находились на передовом рубеже международного знания.1

Было еще одно крайне важное обстоятельство: существовала устойчивая традиция серьезной и объективной критики исследований отечественных и иностранных коллег. Так, каждый номер дореволюционного "Этнографического обозрения" имел специальный раздел "Критика и библиография", содержавший от 13 до 20 рецензий и занимавший половину или более объема журнала (весьма солидного). Критика была непрерывным процессом, неотъемлемой частью научной жизни.

После революции в советской этнологии была декларирована задача разработки марксистских методов исследования, которая с особой интенсивностью реализовывалась в области изучения ранних стадий социальной эволюции, вызвавших специфический интерес у основоположников марксизма. При этом, вследствие того особого влияния, которое оказали на К. Маркса и Ф. Энгельса Л. Морган и некоторые другие представители эволюционистского направления в этнографии, советский "этнографический марксизм" вступил в своего рода симбиоз с классическим эволюционизмом.

Однако тогда, в 1920-е годы, марксизм в нашей этнологии выступал в виде комплекса общих концептуальных установок, а не в форме готовых решений тех или иных проблем, как это стало позднее. И поэтому в публикациях того времени можно встретить значительное разнообразие оригинальных авторских решений. Кроме того, в те годы работали ученые, получившие известность еще до революции. Конец 20-х и самое начало 30-х годов отмечены выходом в свет целой серии исследований во многом не утративших своего значения и до сих пор.2

Но период этот, как мы знаем, был трагическим рубежом. В течение нескольких лет (начало тридцатых) марксизм превратили из методологии в набор догм, отступление от которых представляло не только угрозу для возможности писать и публиковать свои работы, но и реальную опасность для жизни исследователя.

Процесс этот, в частности, выразился в канонизации теории эволюции социальных институтов первобытности, которая была разработана Л. Морганом в 60-70-е годы XIX в. и в основных чертах воспроизведена Ф. Энгельсом в знаменитой книге "Происхождение, семьи, частной собственности и государства" в 1884 г. К этому добавилась догматизация отрывочных высказываний основоположников марксизма из некоторых других их работ, а также из частных писем или даже набросков к ним или даже заметок на полях читанных ими книг.

В результате укоренилась следующая жесткая и внутренне противоречивая схема: промискуитет как самая ранняя стадия развития человеческих сообществ; затем групповой брак с двумя последовательно сменявшими друг друга формами семьи — кровнородственной и пуналуальной; одновременно формировавшийся материнский род, представлявший собой социально-экономический, производственный коллектив; затем постепенно создававшаяся в его недрах парная семья и, наконец, отцовский род и патриархальная семья, которая появляется только на стадии классообразования. Далее, эпоха «классической» первобытности - это эпоха полного социального равенства. Причем это представление каким-то странным образом уживалось с понятием матриархата — господства женщин в «классической первобытности». И, наконец, (правда, уже позднее) сформировалась еще одна догма: первобытное общество — общество, в котором личность нивелирована, люди лишены индивидуальности, неотличимы друг от друга.

Утверждение такой схемы, естественно, сделало почти невозможным продолжение серьезных исследований в области первобытной истории, так как фактический материал по архаическим обществам нисколько не вписывался в данную схему. В результате теоретическая мысль не просто затормозилась, но оказалась отброшенной далеко назад — в 70-80-е годы XIX в. И это в то время, когда в мире в целом этнология (культурная/социальная антропология) шагнула далеко вперед.

Многие советские авторы теперь уже не следовали традиции тщательного поиска новых фактических данных в иностранной литературе. Даже универсальная прежде установка на изучение нескольких европейских языков утратилась. Анализ новых теоретических направлений западной науки сменился так называемой "критикой буржуазных концепций", которая велась почти исключительно с идеологических позиций. Во "внутренней" научной жизни точно так же подлинная аналитическая критика отступила пред критикой идеологической. Стало не страшно и не стыдно недобрать фактов или даже их исказить, страшно лишь заслужить обвинения в "антимарксизме", в буржуазных заблуждениях вроде "прамонотеизма" или "релятивизма".

Последствия этого тяжелого периода отчетливо сказывались даже после хрущевской "оттепели", когда наиболее радикально настроенные и смелые этнографы стали пробивать одну за другой бреши в идеологической твердыне. Громкие дискуссии, ведшиеся на страницах журнала "Советская этнография", носили характер не столько научных споров, сколько "политической" борьбы "прогрессистов" с "ретроградами", остроту которой придавали скорее фрондерские настроения одной из сторон, нежели научные откровения.

Начавшееся в 50-е годы прошлого столетия медленное расшатывание моргановско-энгельсовской схемы продолжается вплоть до наших дней. И до сих пор, пожалуй, полностью не преодолен главный ее порок: однолинейный эволюционизм; представление о единообразии путей ранней социальной эволюции, о возможности мысленно прочертить некую генеральную линию, выявить некий общий путь, на отдельных этапах которого универсальные организационные системы и культурные стереотипы последовательно сменяли друг друга.

Ложная парадигма однолинейного эволюционизма никуда не денется, если мы станем говорить о "единстве в многообразии" 3, о многоликости форм, при однотипности сути или о том, что в главном человечество шло одними и теми же путями, расходясь во второстепенном. Потому, что здесь (по выражению А.М. Максимова столетней давности4) «нет ничего кроме игры словами». Никто до сих пор не вывел никакого подлинного "единства", и не определил, что есть "суть" или "главное", а что "второстепенное" в жизни человека и в его истории. С таким же успехом мы могли бы глубокомысленно сказать, что в путях развития человеческих обществ есть некоторые сходства и некоторые различия.5

Однолинейный эволюционизм опирается преимущественно на метод умозрительных реконструкций, построенных на недостаточных или просто непригодных основаниях: метод гипотез, выведенных логически из ограниченного числа данных, часть которых бездоказательно — априорно — рассматривается в качестве реликтов реконструируемого.

И то и другое (и парадигма и метод) в советской и постсоветской этнологии ни разу по-настоящему не пересматривалось и даже не подвергалось подлинно целостной, системной, критике. Критиковались и пересматривались — с большим скрипом — лишь отдельные производные этой парадигмы и этого метода, вроде матриархата, кровнородственной и пуналуальной семей.6 Вместо них предлагались новые. И велись споры об отдельных составляющих упрощенных схем.

Конечно, новые однолинейно-стадиальные конструкты учитывали некоторые новые этнографические данные и поэтому, как правило, выглядели солиднее. Но по существу они мало, чем отличались от старых. Так, предложенная Д.А. Ольдерогге в конце 70-х гг. концепция "эпигамии" выглядела гораздо внушительней и современней концепции "группового брака". Но исходная посылка была все та же: на определенной стадии социальной эволюции существовала такая-то универсальная форма организации брачных отношений.7 Именно эта посылка неприемлема. Сама по себе эпигамия, конечно, встречается в этнографической реальности, но нет никаких оснований возводить ее в ранг универсалии и погружать в этом ранге в глубокую древность. В этнографической реальности чего только не встречается! Даже дислокальный брак. Даже нечто вроде семьи пуналуа — например, полигиния в комбинации с братской полиандрией у тода Южной Индии.

Человек уже в позднем плейстоцене заселил основную часть земного шара, а в голоцене освоил практически все имеющиеся на земле экологические ниши, при этом он даже сходные практические задачи в одинаковых или сходных экологических условиях несомненно решал не одинаковыми путями — как в силу разнообразия мыслительных процессов, так и в силу с неизбежностью разнообразно стекавшихся обстоятельств. Его древние культуры и организационные системы были не менее, а скорее даже более многообразны, чем известные этнологии формы безгосударственной жизни. А его "первобытную" жизнь хотят либо втиснуть в какие-то произвольно выдернутые из этнографической копилки специфические формы, либо унифицировать в пригодных лишь для безвоздушного пространства абстрактных моделях.

Одну из ведущих ролей во всех наших историографических «драмах» пришлось сыграть австралийским аборигенам.

Пожалуй, никакие охотничье-собирательские общества не привлекали так много научного, причем теоретического, внимания как общества коренных австралийцев. Это объясняется, прежде всего, устоявшейся научной традицией видеть в них «живой каменный век», но отчасти и объективными причинами. Вплоть до сравнительно недавнего времени тому, кто интересовался теоретическими проблемами эволюции социальных систем, или просто принципами организации социальных институтов в обществах с присваивающей экономикой, трудно было найти более благодатный материал: обширный, профессионально собранный, проверенный и перепроверенный в одних и тех же районах разными исследователями.

Интересно, что один из зачинателей отечественного австраловедения — А.Н.Максимов — был противником «злоупотребления фактами австралийской этнографии» при построении теории социальной эволюции. И тем не менее, вряд ли о ком он писал так много, как о них. С одной стороны, это было вынужденным: чтобы критиковать те или иные эволюционистские гипотезы, нужно было обращение к материалам, на которые авторы гипотез ссылались. С другой стороны, необычная, даже причудливая, социальная организация австралийских сообществ не могла не вызывать самостоятельного исследовательского интереса. И то и другое вело к созданию «кабинетных» работ (Максимов никогда и нигде не вел полевых наблюдений 8), в ряде отношений предвосхитивших достижения социальных антропологов, многие годы работавших в поле.

Так, еще в дореволюционное время он предпринял два монографических исследования по австралийским брачным классам и классифицирующим номенклатурам родства.9 Оба эти института постоянно фигурировали в литературе в качестве доказательств былого существования группового брака у австралийцев, а Максимов стремился продемонстрировать, что они не имели никакого отношения к групповому браку, не являлись пережитками каких-то исчезнувших социальных форм и выполняли самостоятельные функции в социальных системах австралийских сообществ.

В работе «Системы родства австралийцев» Максимов тщательно проанализировал данные по 32 номенклатурам родства, создав по ходу дела самую крупную по тем временам аналитическую сводку. Кроме того, он привлек множество словарей австралийских языков, а также довольно обширные сравнительные материалы по системам родства иных народов.

В работе о брачных классах (в современном австраловедении они именуются секциями и подсекциями) Maксимов не только оспаривал связь этих формирований с групповым браком, но также утверждал, что они появились и распространились среди аборигенов Австралии сравнительно недавно (эти заключения нашли себе подтверждение в последующих английских и австралийских полевых исследованиях 10) и, наконец, что они не связаны «генетически» (в своем происхождении) с фратриями. Чтобы аргументировать последнее положение он проанализировал все локальные названия секций, подсекций и фратрий, какие только мог найти в источниках: названия фратрий и секций не только не совпадали в одних и тех же районах, но и вовсе не походили друг на друга. В те времена большинство исследователей искало эволюционную преемственность между фратриями и брачными классами, но мысль сопоставить названия тех и других никому не приходила в голову.

Все в том же русле научной критики Максимов тщательно проанализировал знаменитые брачные практики сообществ диери и урабунна — пиррауру и пиррраунгару,— в которых большинство его современников видело «живой» групповой брак. Он не ограничился негативным выводом (это не групповой брак), но и попытался показать, что названные обычаи произошли позднее индивидуального брака, а также дать функциональное объяснение им 11.

Интересно, что уже после революции Максимов обрел в этом вопросе единомышленника и продолжателя — П.Ф.Преображенского, — который существенно дополнил аргументацию в пользу более позднего, чем индивидуальный брак, происхождения обычаев пиррауру и пирраунгарру, и указал на другие их функции, не замеченные Максимовым 12.

После революции Максимов не влился в общее течение «разработки марксистских методов в этнографии», а писал так, будто Маркса с Энгельсом никогда не существовало.

В 1930 он выпустил монографию «Материнское право в Австралии».13 Этот шаг выглядит как последняя попытка внести разумную струю в бурный поток упрощенного эволюционизма. Именно тогда, когда представление о материнском праве как о матриархате (господстве женщин) и как об универсальном в так называемой классической первобытности порядке укоренялось в виде безусловной догмы, Максимов не только утверждал, что под материнским правом можно понимать лишь материнскую филиацию родственных групп, но и доказывал, что характер этих групп, принципы их организации, их назначение, географические распределение и историческое соотношение с группами, имевшими отцовскую филиацию, остаются в этнографии совершенно неисследованными. И пока это так, невозможно определить историческую и социологическую роль феномена материнской филиации в ходе эволюции человечества. Чтобы попытаться хотя бы отчасти внести ясность в этот вопрос, он предпринял его изучение в рамках одного достаточно ограниченного района. При этом стремился исчерпать доступные источники, тщательно проверяя степень их надежности. Его исследование показало, что в Австралии встречалось по крайней мере три типа унилинейных родственных группировок (территориальные группы, фратрии и тотемические группы). Первые бывали только патрилинейными, вторые и третьи, как патрилинейными, так и матрилинейными. Матрилинейные и патрилинейные образования могли сосуществовать в одних и тех сообществах, выполнять в жизни этих сообществ различные функции и не быть связанными между собой «генетически»: во всяком случае, нет доказательств тому, что группировки одного типа происходят от группировок другого типа. Отсюда неизбежно следовало сомнение в научной корректности самой постановки вопроса об историческом соотношении материнского и отцовского рода (что первично, что вторично) — вопроса, дискутировавшегося в нашей литературе вплоть до самого недавнего времени.

В том же 1930 г. Максимов был уволен из Московского университета, где преподавал с 1919 г. В дальнейшем у него не было, исключая маленькую рецензию, печатных работ. И все же его судьба представляется счастливой: он ни в чем не изменил себе — по крайней мере, публично — и умер в своей постели в апреле 1941 г., проработав перед этим одиннадцать лет в библиотеке им. Ленина с любимыми этнографическими книгами.

С определенностью в нашей этнологии можно назвать только одного исследователя, который был — по крайней мере, на начальных этапах работы — продолжателем «линии» Максимова, а предположительно — двоих. Но зато каких! СА.Токарев и А.М.Золотарев. О первом я знаю от самого Сергея Александровича, он даже считал себя отчасти учеником А.Н.Максимова. Максимов преподавал в Московском университете, когда Токарев там учился. Золотаев же не имел специального университетского этнологического образования, а занимался самообразованием. Внимательно прочитав практически все опубликованные работы А.М.Золотарева, а также некоторые его рукописи, я склоняюсь к тому, что Золотарев либо неформально начинал под руководством Максимова, либо просто был сильно впечатлен его трудами. В тематике публикаций явно звучит перекличка. Например, «К вопросу о тотемизме в Сибири» (Максимов,1927) — «Пережитки тотемизма у народов Сибири» (Золотарев, 1934); «Материнское право в Австралии» (Максимов, 1930) — «Патрилинейность и матрилинейность у аборигенов Австралии» (Золотарев, б/г) и т.п. Первая работа Золотарева («Происхождение экзогамии, 1931) весьма близка к работам Максимова концептуально. В последующих можно усмотреть стремление пройти тот же, что и Максимов путь, но прийти к обратному: Максимов выступает как разрушитель однолинейно-эволюционистских построений, а Золотарев — как реставратор и «усовершенствователь». При этом прямой полемики почти нет. Золотарев либо совсем не цитирует трудов Максимова, либо упоминает их вскользь. Ни резких возражений, ни хлестких идеологически нагруженных обвинений (на последние Золотарев в других случаях не скупился). Быть может, здесь скрыт благородный мотив: не привлекать внимание к оппозионерству маститого ученого, скромно и тихо работающего библиографом в «Ленинке»?

Первая публикация Золотарева —"Происхождение экзогамии"(1931) — основана преимущественно на данных этнографии коренных австралийцев, и в ней Золотарев во многом опередил свое время. А написал он ее чуть ли не в 22 года!

Главная гипотеза монографии (как возникла экзогамия) вряд ли доказуема и не вполне оригинальна14. Ценность работы, однако, не в ней.

В соответствии с фактической базой современной ему этнологии Золотарев остался свободен от главных "марксистско-эволюционистских" фетишей — группового брака, родовой организации и примата матрилинейной родственной организации. Первого он просто даже не упоминал. О втором говорил следующее: "Учение о родовом быте, сформулированное впервые Морганом, расползлось в бесформенную массу, готовую исчезнуть каждую секунду." Эта позиция, впервые в отечественной литературе обоснованная А.Н.Максимовым в 1913, вновь была «артикулирована» в нашей печати только в самом конце 1990-х.15 Далее, Золотарев утверждал, что у охотников и собирателей, и в первую очередь у коренных австралийцев, община, т.е. локальная группа являлась «основной ячейкой общества»16.

Вопрос об историческом соотношении матрилокальности и патрилокальности, матрилинейности и патрилинейности - был поставлен в "Происхождении экзогамии" примерно так же, как у "радикальных" участников громких дискуссий 60-70-х гг. Это могли быть параллельные пути развития, а могло быть и так, что патрилокальность и патрилитнейность первичны и типичны для охотников и собирателей, а матрилокальность и матрилинейность - приметы мотыжных земледельцев. Причем подход А.М.Золотарева представляется более тонким и взвешенным, потому что он, в отличие от последующих советских единомышленников, говорит не о роде, как об универсальном институте, но лишь о родственной филиации, об
  1   2   3

Похожие:

О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconРешение Чертим два множества таким образом: 6 человек, которые смотрели фильмы «Обитаемый остров»
Занятие по подготовке к гиа по математике по решению задач с помощью кругов Эйлера. Теория графов. ( учитель Артемова Л. И.)
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconСергей Соколовский Несколько историй про копирайт и культуру
С комментариями австралийцев читатель может познакомиться на сайтах австралийских газет 
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconКонспект лекций по курсу «Электродинамика»
Беккер Р. Теория электричества. Том II. Электронная теория // Л. М.: Гиттл, 1941
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов icon            Вселенная глаз наших (Мира вне их — нет)  
Единая теория Поля, она же Теория Всего — сущностно полный портрет Вселенной. Нужду в 
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconВ апреле 2009 года киевлянин Олег Ермаков  
Единая теория Поля, она же Теория Всего — сущностно полный портрет Вселенной. Нужду в 
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconПрограмма дисциплины «Теория эволюции» 
...
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов icon3. Работа с организацией Что означает понятие «организация»?
Такое определение позволяет, например, содержательно обозначить различия между понятиями «организация» и «управление», «организация»...
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconТеория русский язык 11 класс орфография (теория)
В производных существительных н или нн пишется в зависимости от морфем, с помощью которых образованы существительные, или в соответствии...
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconМетодические указания по выполнению контрольной и курсовой работ для направления бакалавриат 080200. 62 «Менеджмент» Одобрены на заседании кафедры мтсс, протокол № от 2011 г
Теория менеджмента (история управленческой мысли, теория организации, организационное поведение)
О. Ю. Артемова Отечественная теория «первобытности» исоциальная организация австралийских аборигенов iconТеория государства и права
Теория государства и права (схемы и комментарии). Учебное пособие. / Под общ ред. Р. А. Ромашова. Спб., 2000. 140 с
Разместите кнопку на своём сайте:
kak.znate.ru


База данных защищена авторским правом ©kak.znate.ru 2012
обратиться к администрации
KakZnate
Главная страница